16/29 января 1547 года состоялось венчание на царство государя Иоанна IV Васильевича Грозного

16 января 1547 года 17 лет от роду царь Иоанн IV венчался на царство. С этого момента начинается возвышение Москвы. С этого периода с Московским царством будут считаться и Крымская Орда, и Католическое Польско-Литовское государство, и Священная Римская Империя (германской нации), и Ливонский Орден, Швеция, Дания, Османская империя. Отметим, что Россия против всех этих стран была одна, без друзей и союзников. Мало того с серьёзными политическими проблемами внутри страны: за десять лет боярского правления старая удельная политическая система по сути была восстановлена в прежнем объеме. Мало того она перешла в наступление..

Венчание и принятие царского титула Иоанном IV. Клавдий Лебедев

Будущий Грозный Царь Иоанн, сын Василия III и Елены Глинской, родился 25 августа (7) сентября 1530 года. Уже через три года умер его отец, а через пять лет была отравлена мать. Детство княжича Ивана было «испорчено» боярскими раздорами. Поэтому у Руси могло и не быть Царя, но он появился по Воле Божьей. 6 января 1547 года 17 лет от роду царь Иоанн IV венчался на царство. Однако, бояре тут же нанесли мощный удар по самодержавию.

Сильное потрясение перенёс юный Иоанн 29 июня 1547 года, когда всего через полгода после своего венчания на царство «толпы черни явились в селе Воробьеве у дворца царского с криком, чтобы государь выдал им бабку свою, княгиню Анну Глинскую, и сына ее, князя Михаила, которые будто спрятаны у него в покоях; Иоанн в ответ велел схватить крикунов и казнить; на остальных напал страх, и они разбежались по городам».

Отметим, что те, кто «натравил» на царя чернь, знали свое дело. Расчет был прост: если молодой царь отдаст Глинских на расправу — значит, испугался. На этом независимость Иоанна от бояр и закончилась бы. Второй вариант состоял в том, что Иоанн не примет ультиматум и тогда чернь растерзает и Глинских и царя. Для столь юного возраста Иоанн проявил и твердость и мудрость: когда «крикуны» были арестованы и казнены, толпа разбежалась, так как настоящие вожди заговора не решились объявить себя и открыто подняться на борьбу с Иоанном. В.О.Ключевский отмечал, что «ещё до опричнины встречались землевладельцы из высшей знати, которые в своих обширных вотчинах правили и судили безапелляционно, даже не отдавая отчета царю. Более того, царь, как лицо, сосредоточившее в себе полноту ответственности за происходящее в стране, представлялся таким боярам удобной ширмой, лишавшей их самих этой ответственности, но оставлявшей им все их мнимые «права»".

Царь принял вызов бояр. 27 февраля 1549 года царь Иоанн IV объявил боярам в присутствии митрополита, что до его царского возраста от бояр и их людей, детям боярским и христианам приходилось терпеть насилия и обиды великие при решении дел о землях и холопах. Царь сказал, что отныне в боярских вотчинах не боярский суд, а царский суд будет разбирать тяжбы бояр и детей боярских. Юный Иоанн сформировал из преданных ему людей новое правительство, которое стали называть Избранной радой. Руководителем рады стал любимец царя Алексей Адашев.

Царь Иоанн IV приступил к решению всё тех же трех задач, которые были основополагающими ещё в политике Государя Иоанна III. Но к этим трем добавилась новая: борьба с Римской курией за чистоту православия.

Большое влияние на решение на юного царя об укреплении царской власти оказал один из наиболее ярких патриотов того времени Иван Семёнович Пересветов, подавший царю две челобитные с изложением обширной программы преобразования России. Идеалом Пересветова была военная монархия, основу которой составляло военное сословие. Иван Семёнович Пересветов в своих трудах сравнивал мощь Османской империи и слабость Византийской империи времён императора Константина Палеолога. Основу турецкой империи составляло военное сословие, а основу империи Константина Палеолога — знатные вельможи. Худший грех вельмож царя Константина, по мнению И. С. Пересветова, состоял в том, что «богатые не думают о войске». Греческие вельможи, утверждал он, погубили царя Константина, таких вельмож надо «огнём жечи и лютой смерти предать»… «государство без грозы, что конь без узды».

И Иоанн IV начал преобразование страны именно с военной реформы. Ядром армии стало конное дворянское поместное ополчение. Вооружение всадников приобрело единообразие. Каждый воин имел железный шлем, панцырь или кольчугу, меч, лук и колчан со стрелами. В 1550 году государь Иоанн Грозный начал формировать знаменитую русскую пехоту. В 1550 году был сформирован первый 3-х тысячный отряд стрельцов, вооружённых огнестрельным оружием. «Пищальников» набирали из городских ремесленников. При Иване IV артиллерия стала гордостью русской армии. В районе реки Оки была устроена главная оборонительная линия Руси. Переправы через реку защищались подводными частоколами. На возможных путях вторжения русские пограничники устраивали засеки, валили деревья, копали рвы, волчьи ямы, усеянные острыми кольями.

Начав усердно заниматься обороноспособностью страны, царь Иоанн не выпускал из виду и её внешние дела. Главное своё внимание царь Иоанн обратил на Казанское царство. Во время малолетства царя, татары безнаказанно опустошали пределы русского государства. 16 июня 1552 года 22 летний Иоанн со 150 тысячным войском, в котором были союзники из чувашей, мордвы и других народов, выступил в поход на Казань. Город был взят штурмом.

После взятия Казани царя в Москве встречали как национального героя. И как национальное бедствие восприняли москвичи болезнь Иоанна Грозного в 1533 году. По совету жены Анастасии Романовны царь написал завещание, в котором наследником назначил своего недавно родившегося сына Дмитрия. Решение царя было встречено боярами в штыки. Громкий спор бояр, их шумные речи и даже брань, были услышаны царём Иоанном из его опочивальни, горько сетовал он на это, но ещё более огорчился царь, когда услыхал, что и священник Сильвестр, имевший большое влияние на молодого царя, и отец Алексея Адашева — Фёдор не присягают Дмитрию. Иоанн выздоровел и, как пишет приснопамятный митрополит Иоанн Снычев, в книге «Самодержавие духа», не помнил зла и всех простил, но тень сомнения осталась в душе Иоанна:с этого момента он отстранил от себя Сильвестра и Алексея Адашева.

Митрополит Иоанн в книге «Самодержавие духа» дает следующий портрет Грозного Царя: «Иоанн был велик ростом, строен, имел высокие плечи, крепкие мышцы, широкую грудь, прекрасные волосы, длинный ус, нос римский, глаза серые, но светлые, исполненные огня и лицо приятное».

Царица Анастасия была подстать Иоанну: стройная, с прекрасными голубыми глазами и длинными светлорусыми волосами.

И.С. Кузнецова пишет, что « из уст в уста передавались рассказы о красоте царицы и появление Анастасии рядом с Иоанном подтверждало молву». В.Н.Балязин отмечает, что «Анастасия отличалась помимо красоты целомудрием, смирением, набожностью и основательным умом»

Со скоропостижной смертью любимой жены подозрительность царя Иоанна к боярской измене резко возросла. В 1562 году на сторону литовцев перешел знатный боярин Хлызнев-Колычев. В 1564 году русские войска в Литве потерпели поражение, при этом был раскрыт заговор, готовящий сдачу города Старобуба. За три недели до казни Репнина Москву покинуло литовское посольство. Царь Иоанн подозревал, что перед отъездом литовское посольство получило секретную информацию о московских военных планах, которая и помогла литовцам одержать успех над русскими войсками. Военные планы знали только члены боярской думы, в том числе князь Репнин и Кашин. В конце января 1564 года по приказу Иоанна были казнены князь Репнин и князь Кашин. 3 апреля 1564 года князь Андрей Курбский вместе с двенадцатью детьми боярскими: Вешняковым, Кайсаровым, Неклюдовым, Таракановым и другими, бежали в Польшу. Весть о предательстве князя Андрея Курбского буквально поразило Иоанна. (Примечание редакции «Казакам России»: в данном абзаце не раскрыта детально историческая действительность; обстоятельства сих событий более подробно изложены в нашем приложении к статье).

В результате всего этого рано утром 3 декабря 1564 года Москва была встревожена странным зрелищем. После окончания обедни царь Иоанн вышел из Успенского собора вместе со своей второй супругой Марией Темрюковной, княжной Черкасской, и сел в сани. Огромный обоз с царским имуществом и казной последовали за ним в Александровскую слободу (теперь г. Александров, Владимирская область).

В грамоте, посланной народу, царь Иоанн объяснил свой отъезд изменой бояр. Вся Москва пришла в ужас и смятение. Решено было отправить к Иоанну посольство с тем, чтобы царь вернулся на царство. По возвращении Иоанна Грозного в Москву в феврале 1565 года репрессии были обрушены на наиболее видных сторонников идеи федерации больших и малых княжеств: князей Куракиных, Головиных и Шевыревых. Во главе создано царём опричнины встали родственники покойной царицы Анастасии — В. Юрьев, А. Басманов; а также брат второй жены Иоанна Грозного кабардинской княжны Марии Темрюковны князь М. Черкасский. Среди опричников, кроме того, царь выделял князя А. Вяземского, боярина Василия Грязного и дворянина Г. Скуратова-Бельского, по прозвищу Малюта.

Царь не считал репрессии основой своей политики. В исторической литературе тема опричнины составила одну из трудноразрешимых загадок. Историки давно обратили внимание на то, что репрессии во многих случаях имели политические цели. Прежде всего царь искоренял тех, кто, по его мнению, поддерживал сепаратистские устремления, способствовал консервации удельной раздробленности.

Форсированная централизация страны, проводимая царем Иоанном Грозным, могла быть ответом на форсированную децентрализацию Руси, проводимую боярами в период с 1538 по 1548 гг.

Всего за время правления Иоанна Грозного, (фактически за сорок лет) было арестовано, сослано и казнено около 3-4 тысяч человек. Для сравнения: в это же время в Париже в одну Варфоломеевскую ночь было уничтожено более 3 тысяч гугенотов. Но Варфоломеевская ночь имела продолжение, и в течение двух недель во Франции погибло около 30 тысяч протестантов! От французского короля Карла IX не «отставали» испанский король Филипп II и английский Генрих VIII. За религиозными войнами в Европе «стоял» международный оккультизм, который уже давно прибрал к своим «рукам» Ливонский орден, «примыкавший» к Московскому царству. В 1558 году царь Иоанн объявил войну Ливонскому ордену, продолжая дело, начатое Александром Невским.

После разгрома Ливонского ордена Царь Иоанн был близок к решению задачи освобождения от польско-литовского владычества братьев по православию — украинцев и белорусов. Несомненно, присоединение Малой и Белой Руси в XVI веке действительно превратили бы Россию в Третий Рим. В Риме «первом» понимали это, и в войну за «ливонское наследство» вмешались Польша и Швеция. Воспользовавшись этим, в 1571 году с юга к русским границам прорвались татары. Брод через Оку татарам указал боярский сын Кудеяр Тищенков (истоки боярской измены надо искать в их «вотчинном патриотизме»). 24 мая 1571 года ордынцы подожгли предместье столицы. Поднявшийся ветер разнес пламя по всей Москве. Несмотря на пожар, русские воины оказали ожесточенное сопротивление: И татары, понеся значительные потери, отошли прочь, захватив с собой трофеи и полон.

В это время Иоанн Грозный находился на «Ливонском» фронте, где он лично возглавил 80-тысячную армию. Русская армия вступила в Эстонию и в ходе штурма овладела крепостью Пайду (Вейсенштейн), крупнейшим после Ревеля (Таллина) опорным пунктом шведов в Ливонии. Но в тылу царя находился Новгород, готовый поддержать Андрея Курбского в случае успеха польских войск.

События на «южном» и «ливонском» фронтах разворачивались почти одновременно. В 1572 году крымский хан вновь появился около Москвы, но был встречен русской ратью во главе с князем Михаилом Ивановичем Воротынским. Произошло несколько сражений, в ходе которых татары потерпели поражение и бежали в Крым, преследуемые русскими войсками. В плен попал фактический руководитель похода крымский полководец Дивей-мурза. Из 120 тысяч в Крым вернулось менее 20 тысяч.

Твердость, проявленная Московским государством в ответ на турецкие притязания на Казань и Астрахань, удачные военные действия против крымского хана Девлет Гирея, в рядах которого, как известно, были не только ногайцы (мурза Керембердеев с 20 тысячами человек), но и 7 тысяч янычар, присланных хану турецким везирем Мехмед-пашой, наконец, удачный набег донских казаков в 1572 году на Азов, когда они, воспользовавшись разорением города от взрыва порохового склада, причинили турецкому гарнизону большой ущерб, — все это несколько «отрезвило» султанское правительство. Кроме того, Турция после 1572 года была отвлечена борьбой, которую султану Селиму II пришлось вести в Валахии и Молдавии, а затем и в Тунисе. Вот почему, когда в 1574 году умер Селим II, новый турецкий султан Мурад III решил отправить в Москву специального посла с извещением о смерти Селима II и своем воцарении. Это был знак примирения, особенно приятный для России, так как предшественник Мурада III, его отец Селим II, не счел нужным известить московское правительство о своем воцарении.

Однако турецкая вежливость вовсе не означала отказа от враждебной наступательной политики. Стратегическая задача турок состояла в том, чтобы образовать через Азов и Северный Кавказ сплошную линию своих владений, которые, начиная с Крыма, опоясывали бы с юга Русское государство. (И.И. Смирнов). Однако разгром турок и татар дал возможность Московскому царству противостоять и Швеции и Польше.

Ни полякам, ни шведам не дано было сокрушить могущества Московского государства. Польский флот, о котором мечтал король польский Сигизмунд-Август, так и остался его мечтой. Король направил против царя Иоанна немецких и фламандских корсаров. Иоанн, в свою очередь, пригласил к себе на службу знаменитого датчанина Керстен Роде. Война с моря перешла на сушу: обе стороны готовились к генеральному сражению. Но вдруг 7 июля 1572 года Сигизмунд-Август простудился и скончался в этот же день. После его смерти выяснилось, что в Польше Московский царь среди народа и огромного слоя небогатого дворянства пользуется авторитетом. Полякам он представлялся суровым царём, но смелым воином, все помнили его победы под Смоленском, Полоцком и Вейсенштейном. В Польше с энтузиазмом встретили мысль об избрании на польский трон Иоанна Грозного.

Царь Иоанн IV в 1573 году принял польскую делегацию, прибывшую к нему с предложением принять Польшу под свою державную руку. В 1575 году прибыла в Москву вторая польская делегация звать Иоанна на польский престол. Царь не спешил с решением и здесь он проявил не властолюбие, а государственный разум. Узнав, что сын германского императора претендует на Польский престол, Иоанн предлагает снять свою кандидатуру с польского трона, но отдать ему Литву (вотчину матери Елены Глинской). Пока шли переговоры с Веной, турецкий султан потребовал от польского сейма снять кандидатуру Иоанна с польского трона в пользу венгерского боярина Стефана Батория. Своё требование султан подкрепил высылкой к границам Польши 100 тысячного войска. В Варшаве воцарилась паника. Так Османская империя решила польский вопрос.

Стефан Баторий, вступая на польский престол, поклялся завоевать Московское царство. Он начал войну против Руси в 1579 году. Война для Батория началась успешно под Полоцком и Великими Луками, где поляки буквально вырезали русское население. Но под Псковом военная звезда Стефана Батория закатилась. Здесь воевода Иван Петрович Шуйский отбил все штурмы поляков. За все время осады поляки убитыми и ранеными «потеряли» свыше 40 тысяч человек. На лицемерный призыв к миру Иоанн IV писал Баторию: «Называешь себя христианином, а хочешь ниспровергнуть христианство». И в войну вновь вмешались шведы, захватив Иван-город. Война приняла затяжной характер. В 1581 году Иоанн Грозный вынужден был отступить из Литвы. Этим и решил воспользоваться Римский папа, назойливо предлагая Иоанну соединение церквей.

Посланец Римского папы Григория XIII иезуит Антонио Поссевино прибыл в Москву 14 февраля 1582 года. Он предложил царю Иоанну дискуссию о соединении церквей Православной и Католической, делая упор на то, что Рим взаимодействует с Греческой церковью. «Греки для нас не Евангелие; мы верим Христу, а не грекам»", — дал достойный ответ царь. Иоанн обличал римских пап, которые заставляют носить себя на престоле и ставят на своём сапоге знак святого креста. «Они забывают всякий стыд и предаются разврату», — говорил царь. Поссевино не мог вставить и слово в обличительную речь царя. А когда всё-таки попробовал сказать о папе как о пастыре, царь Иоанн резко возразил в ответ: «Кто… велит носить себя на седалище, как бы на облаке, кто живет и учит не по учению Христову, тот папа волк, а не пастырь.

Таким образом, ЦАРЬ ИОАНН ОТСТОЯЛ РУСЬ И В ВОЙНЕ РЕЛИГИОЗНОЙ, В ВОЙНЕ ЗА ЧИСТОТУ ПРАВОСЛАВИЯ, КОТОРАЯ ВЕЛАСЬ БОЛЕЕ СКРЫТНЫМИ МЕТОДАМИ, ЧЕМ ВОЙНА ВНЕШНЯЯ.

Чтобы противостоять Западу, России нужно было окончательно укрепить свой тыл. Тылом для России была Сибирь. В 1582 году около 800 казаков под предводительством Ермака разгромили на реке Тобол 20-тысячное войско хана Кучума и завоевали для Грозного царя Сибирское царство.

Царь Иоанн до конца дней своих оставался на государственном посту. Он думал вернуть Литву и наказать Польшу. Однако с 1583 года царь стал чувствовать себя хуже и хуже. Поссевино, давая отчет о своей деятельности, в августе 1582 года высказал мнение, что царь Иоанн «безнадежно болен». Поссевино занимал в ордене иезуитов и при папском дворе высокое положение, и его слова нельзя считать случайными. Мы не знаем многих тайн того времени, но знаем, что иезуиты никогда не брезговали кинжалом и ядом. Иоанн Грозный добрался до самого дна заговора против Святой Руси и 18 марта 1584 года дал приказ о допросе и казни всех пойманных чародеев и астрологов, но не успел привести его в исполнение.

Перед смертью Иван Грозный принял схиму с именем Иона. За время своего правления Иоанн Грозный возвел более 40 каменных церквей, основал свыше 60 монастырей. В царствование Иоанна Грозного было канонизировано 39 русских святых, в их числе святой благоверный князь Александр Невский, построено 155 крепостей. Население России выросло с 2, 5 млн. чел. до 4, 5 млн. человек. Были изданы: Степенная книга, Лицевой Летописный Свод, Судебник, Стоглав, Четьи-Минеи, Домострой. Кроме того были созваны Церковные Соборы в 1547, 1549, 1551, 1553, 1562 годах. Решения этих Соборов стали основами Церковного и Державного строительства Святой Руси как Третьего Рима!

Иоанн Васильеич. Исторический музей

Царём Иоанном Грозным написаны две стихиры святому митрополиту Петру (на «Господи воззвах») с надписью «Творение царя и великого князя Иоанна Васильевича всея Руси» и две стихиры на сретенье «Пречистой Владимирской». Символично, что в смутное время именно словами Грозного царя взывала церковь к Богородице, молясь о даровании мира и утверждении веры. Известно сколь трепетно относится Православная церковь к богослужебным текстам, сочинители их большей частью прославлены ею, как святые, свыше принявшие дар к словесному выражению духовных, возвышенных переживаний, сопровождающих человека по пути христианского подвижничества. Так вот, стихирами, писанными царём Иоанном Васильевичем, церковь пользовалась на своих Богослужениях даже тогда, когда со смерти его минул не один десяток лет.

Святой Царь Иоанн Васильевич Грозный

Справка

Территория Российского государства уже в начале XVI века значительно превзошла размеры древнерусской державы. К концу правления Василия III она выросла почти в семь раз, до 3 миллионов км2.

В России XVI столетия насчитывалось свыше 200 городов. Москва была крупнейшим из них с населением свыше 100 тысяч жителей, что примерно соответствовало таким европейским городам, как Лондон, Венеция, Амстердам и Рим.

Александр Бадьянов, кандидат социологических наук, доцент

Царь Иоанн Васильевич Грозный скульптура

 

Приложение

Итак, 1563-й. Вершина успехов. Восток Ливонии не только занят, но и закреплен. Выход к морю пробит. Со Швецией – длинное доброжелательное перемирие. С Данией тоже. Литва в, мягко говоря, сложной ситуации. Правда, переговоры о мире, начатые по инициативе Вильны, идут ни шатко, ни валко (Полоцк отдавать литовцы не хотят), но позиции у русских куда крепче: их войска действуют уже и на территории Великого Княжества, тревожа аж виленские пригороды. Вполне очевидно, что ежели супостат будет кочевряжиться, дело может кончиться походом на столицу. И вот при таком-то, казалось бы, предельно благоприятном раскладе, у Ивана начинаются сложности в тылу: «старомосковские» начинают показывать зубы.


Как мы уже говорили, «западный» проект этому сектору элиты активно не нравился. А теперь, когда, при всех успехах, стало ясно, что блицкригом не пахнет, раздражение стало очевидным. По массе причин, из которых главными назову, пожалуй, две.

Во-первых, как и опасались аристократы, потребность в средствах породило тенденцию к ревизии царем земельного фонда. Еще в 1561-м он приказал дьякам разработать новое уложение о вотчинах, а 15 января 1562 года проект был утвержден. Отныне «отчины и дедины» переставали быть полной собственностью владельцев. Ранее они могли делать с ними все. Продавать, менять, при отсутствии сыновей или зятьев, передавать по наследству родичам по боковой линии. А теперь на продажу и обмен накладывался запрет, а братья или племянники могли наследовать вотчины лишь в особых случаях, с разрешения царя, — что означало в реале уход выморочных фондов в казну.

На деле это означало резкий подрыв не столько экономической мощи «древлей знати», сколько удар по ее социально-политическому статусу (ведь царь отбирал не дарованные права, а доставшиеся от предков, тем самым указывая, что традиции ему не указ). И княжата это прекрасно понимали. Гневное обвинение Курбского в «разграблении» многих «сильных и славных» родов, сделанное, — прошу заметить! – задолго до начала больших репрессий, – яркое тому подтверждение. Аристократия не становилась беднее, её грабили на политические права, а этого терпеть было невозможно. Тем паче, что царь, избегая волокиты и прочих радостей сословного правления, все больше опирался на подчиненные ему лично приказы, укомплектованные худородными грамотеями, во всем зависящими от государя. Как писал тот же Курбский, «ныне им князь великий зело верит, а избирает их ни от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичей или от простого всенародства, а то ненавидячи творит вельмож своих».

Ничего удивительного, что недовольство, долгое время скрываемое, начало обретать зримые формы. Если раньше дело ограничивалось интригами с опорой на Адашевых (которым, можно предположить, сулили «принять в свои» в случае успеха), то теперь, когда Избранная Рада прекратила существование, «старомосковским» пришлось выходить из тени. О мятеже речи, конечно, не было, зато возникла тенденция к «отъездам». То есть, к уходу от «плохого» государя к другому, «хорошему». Что любопытно, по традиции (которая формально не была запрещена), такое право у княжат было (иное дело, что с этим государи московские жестоко боролись). Однако даже по этой традиции «отъезд» был допустим только в мирное время. В военное же справедливо рассматривался и карался как государственная измена.

Впрочем, такими мелочами аристократы не особо заморачивались. Вскоре после взятия Полоцка при попытке «уйти в Литву» был арестован князь Иван Вельский, видный лидер Думы, причем при обыске у него обнаружились грамоты от короля и великого князя Сигизмунда, гарантировавшие ему «защиту и службу», а также ряд документов, однозначно свидетельствовавших о длительных контактах с врагом. Князю, естественно, отсекли голову, но почти тотчас, — опять при попытке бежать, — был перехвачен еще один князь, Дмитрий Курлятев, занимавший стратегически ключевой пост воеводы Смоленска. Ему, правда, повезло: никаких бумаг при нем не нашли, он упирал на то, что никуда не бежал, а всего лишь заблудился, охотясь, дело ограничилось ссылкой в отдаленный монастырь, но тенденция определилась, и опасность этой тенденции была очевидна.

Небольшое, но важное отступление для тех, кто не вполне понимает, что такое «отъезд» и в чем его опасность для государства. Дело не в том, что боярин Х или князь Y паковал чемоданы, садился на коня и уезжал служить другому господину. Это чепуха. Дело в том, что московское общество было в те времена очень патриархально, и если в аппарате подвижки еще случались (те самые приказные), то в вотчинном мирке все было как при дедах-прадедах. У княжат были «свои» дворяне, «свои» боевые холопы, «свои» крестьяне, — короче говоря, «свои», из поколения в поколение, подданные, служившие прежде всего своим природным господам, — а уж кому там подчиняется или не подчиняется господин, это его дело. Таким образом, «отъезд» боярина ставил под сомнение верность престолу тысяч людей и целых подразделений. А если боярин, ко всему, был еще и старшим в роду, то и всего рода, поскольку власть «отца» считалась непререкаемой (недаром же позже убийство Федором Басмановым отца по приказу царя общество правильно восприняло, как жесточайший удар по традиции). Если же учесть еще и родственные связи, паутиной связавшие «старомосковскую» знать, то при каждом «отъезде» под вполне обоснованное подозрение попадал уже не один род, а сразу несколько, — а значит, и еще десятки тысяч служилых людей, воинов и налогоплательщиков. Сами подумайте, дорогие читатели, какими средствами гасили бы такую тенденцию вы, особенно, в военное время.

И вот в такой напряженной ситуации, в довесок ко всему, всплывает вслед за ним и «дело Хлызнева-Иванова», раскрывающие очень нехорошую картину поведения царского кузена, князя Владимира Старицкого. «Принц крови» и вообще-то был на нехорошем счету. Даже не из-за каких-то собственных претензий (сам он, судя по всему, был тряпка и неумен, — недаром Иван пишет о его «дуростях» с явным презрением). Но он имел слишком много прав на престол и слишком много «стармосковских» об этом не забывали (чего стоил один только «бунт у смертного одра», когда боярство отказало умирающему Ивану в присяге его сыну). Так что, присмотр за кузеном, следует полагать, был особый, «кротов» в его окружении внедряли с пристрастием, — и вполне вероятно, одним из таких «внедренцев» был некто Савлук Иванов, удельный дьяк Старицкого, присматривавший за его личной канцелярией. Именно от него потянулась страшноватая ниточка.

Сюжет имел предысторию: когда русские войска еще только шли к Полоцку, по пути делая все, чтобы создать у литовцев впечатление, что идут не туда, куда идут, из ставки Старицкого «бежал» некто Борис Хлызнев-Колычев, один из самых доверенных дворян князя, сдавший полоцкому коменданту планы русских войск. Это была прямая измена, но «тиран и деспот» все-таки не захотел раскручивать дело, заявив, что не верит в причастность брата, и всего лишь установив над ним открытый надзор. А спустя пару-тройку месяцев на Москве стало известно, что в уделе Старицкого брошен в поруб тот самый Савлук Иванов, пытавшийся «съехать в Москву с некоими вестями». Естественно, арестованный был вытребован в столицу, допрошен лично царем, — и по итогам допроса выяснилось нечто такое (протоколов нет), что был отдан приказ о конфискации Старицкого княжества и аресте князя Владимира и его матери, дамы политически весьма активной и однажды уже пытавшейся сделать придурковатого сына государем.

При этом, крови Иван опять-таки не жаждет. Имея на руках какие-то очень серьезные улики, он отказывается судить родственников, а все документы по делу передает в руки тех, кого трудно заподозрить в пристрастности: «и перед отцом своим богомольцем Макарием митрополитом и перед владыками и перед освященным собором царь… княгине Ефросинье и ко князю Владимиру неиспроавление и неправды им известил и для отца своего Макария митрополита и архиепископов гнев свой им отдал…». То есть, как бы отдает вопрос на решение церкви. И церковь решение принимает: 5 августа княгиня Ефросинья пострижена в монахини и сослана в монастырь, но весьма престижный, с режимом, позволяющим вести жизнь не монахини, а вдовствующей княгини. То есть, в реале, просто отделена от сына-марионетки, сам же Владимир получает обратно свой удел, а уже в октябре царь приезжает в Старицу и едет с кузеном на охоту. На мой взгляд, говорящий нюанс: на такое мероприятие, где и оружия полно, и чужих людей, руководители высокого ранга с теми, кого всерьез опасаются, не ездят.

Как видите, все еще никакой крови. Кроме тех, по ком плаха и так плакала, в строгом соответствии с законом. Беззаконие начинается позже, зимой, и очень красиво об этом пишет, разумеется, Курбский, со слов которого все пикантные подробности собственно нам и известны. Если вкратце, то так: на обычном царском пиру решил психопат Ваня поиздеваться над заслуженным воеводой, князем Михайлой Репниным, и велел ему плясать вместе со скоморохами. Типа, все пляшут, а чем ты лучше? – «Веселися и играй с нами!». Князь Михайла, однако, «личину» растоптал и гордо обвинил безумца во всех грехах, за что его, бедолагу, вытолкали взашей, а затем и пролили «святую» кровь, прямо в церкви, где он молился Богу вместе с зятем, князем Юрием Кашиным, тоже воеводой далеко не из последних.

На самом деле, все здесь фигня. Вплоть до подробностей. Точно известно, что убили Репнина не в церкви, а около нее, не оскверняя храм, и что с зятем покончили не там же, а «опосля», на дому, и вообще, никаких деталей Курбский, находившийся далеко от Москвы, знать не мог. По мнению историков, даже очень Ивана не любящих, сюжет вообще напичкан вымыслом, чтобы страшнее было. С Курбского станется. Единственное, чего оспаривать нельзя, да и не надо, — это убийство обоих воевод утром 31 января 1564 года по приказу царя без должной процедуры, в рабочем порядке. Событие, в самом деле, для тогдашней Москвы неординарное, требующее разъяснений, — и на мой взгляд, в этом смысле представляет интерес версия Януша Вильчака, основанная на найденных им в варшавских архивах документах, а позже поддержанная рядом исследователей, в частности, Натальей Прониной и Михаилом Зарецким.

Коротко. В конце 1563 года Сигизмунд, король Польши и великий князь Литвы, прислал в Москву очередное посольство. Обсуждали условия мира. Не договорились. И послы уехали восвояси, а русские войска возобновили военные действия. Однако практически сразу стало ясно, что игра идет по правилам врага: литовцы действовали на упреждение, предугадывая все маневры русских частей, предотвратили их соединение и 28 января 1564 года на берегах Улы нанесли тяжелейшее поражение армии Петра Шуйского, остатки которой бежали в полном беспорядке. Элементарная логика указывала на измену, а поскольку враг был в курсе всех перемещений русских войск, на наличие «крота» в самых верхах, поскольку диспозицию во всех деталях знали только сам царь и думные бояре, утверждавшие план (то есть, в основном, воеводы).

Что, собственно, подтверждается и тем самым документом из польского архива, – частью «малого отчета» Юрия Ходкевича (главы посольства), — где помянуто о «добро и важно услуге нашего друга на хорошее будущее». Ясно, что «друг» не поименован, но ясно и то, что Михайло Репнин был и думным, и воеводой, а значит, входил в круг подозреваемых. А поскольку репрессии были «точечными», не обрушившись на всех подряд, ясно и то, что были у государя какие-то, пусть нам и не известные, но очень серьезные мотивы заподозрить именно его. Что, собственно, подтверждает и он сам, указывая по этому поводу, что «суд не крив», поскольку «сия их измена всей вселенной ведома», а «таких собак везде казнят!». Отсюда же и проясняется вопрос, почему обошлись без законной процедуры, то есть, без рассмотрения в Думе. Чтобы Дума выдала под топор одного из авторитетнейших аристократов, нужны были совершенно убойные доказательства, но такие доказательства, будь они озвучены, могли ставить под удар слишком многих членов той же Думы (едва ли Репнин действовал совсем в одиночку), а к схватке со всеми «старомосковскими» кланами сразу он, разумеется, готов не был. Потому две головы с плеч, а остальным намек.

А вслед за тем, — не день в день, но вскоре, — бежал Курбский. Казалось бы, без всяких оснований, с поста главного наместника в Ливонии, «аки тать в нощи», бросив жену с детьми на произвол «тирана и деспота» (который их пальцем не тронул), но не забыв прихватить очень много денег. Бежал, как только узнал о казни Репнина и Кашина, что само по себе еще ни о чем не говорит, — до того не значит из-за того, — а вот будучи дополненным некоторыми деталями, говорит о многом. Совершенно точно ведомо, например, что задолго (минимум за полтора года) до бегства князь Андрей установил контакты лично с королем Сигизмундом и его «ближним кругом», получив от них официальные, с подписями и печатями, гарантии «королевской ласки», — то есть, называя вещи своими именами, стал штатным ( и платным) агентом врага. Более того, известно и что за год до побега князь, находясь в полной силе и славе, взял большой заем у какого-то монастыря, и вся сумма, взятая в долг, была не потрачена, а находилась при нем во время бегства, — то есть, вариант отхода был просчитан заранее.

https://putnik1.livejournal.com/1946673.html